Записки маленькой торговки прозой

Вообщем, такое дело... Начать придется издалека.С год назад сестрица моя покинула отчий кров, и, в ознаменовани начала взрослой жизни, завела сначала бойфренда, а потом котеночка, для уюта семейного быта. Нехилая была заявка на успех, да только значительно раньше она завела любовника, сорокашестилетнего сантехника, с женой-дворником в качестве бонуса. Вот это уюту семейного быта вовсе не способствовало. Бойфренд и дворничиха оказались людьми весьма ограниченными, совсем не дети цветов, понятие freelove им глубоко чуждо.Вообщем, после 256 серий малобюджетного мексиканского сериала, сестрица вернулась с чемоданами на порог родного гнезда. Обитатели гнезда были ей рады, но вот это прижитое на стороне и в подоле принесенное животное принимать категорически отказались. Ибо память о год назад ушедшей кошке жива и весьма болезненна покуда. В итоге, серую кошатину сплавили на подержание одинокой бабушке, благо тихие посиделки перед телеком сутки напролет должны благотворно сказаться на психике пережившей 256 серий животинки.

После полугода вполне мирного сосуществования события начали развиваться стремительно.В ночь на Хеллоуин бабушка почувствовала себя дурно, вызвала скорую и уехала в больничку. С бабушкой все относительно в порядке, а вот кошка с перепугу родила четверню. Хотя ничто не предвещало.Бабушка в шоке, клянется что Юта честь свою берегла свято, с помощью строгой дуэньи. С неделю назад бабуля даже просила, смущаясь, купить меня "ну...это..не могу произнести", оказавшееся кошачим Антисексом. Попутала муки страсти с утренним токсикозом, что ли...

В любом случае, мы теперь имеем совершенно незапланированных членов семьи в количестве четырех штук.Бабушкину версию о непорочном зачатье подтверждает тот факт, что все четверо ровно того же благородного серого цвету, что и мать, урожденная русская голубая. И есть все основания ожидать,что когда крохи откроют свои прекрасны очи - ну сейчас-то они живут зажмурившись - то будут столь же отчаянно зеленоглазы. Папаша,видимо,если присутствовал, был самым рецисивным котом на планете.

Три девочки и один паренек. У одной из девиц что-то с задней лапкой - как-то она неловко вывернута - толи молодая мать из недостатка опыта неловко её родила, толи в тесном и неземетном ютином пузе она так лежала. Догадайтесь, кого из четверых я уже люблю до ломоты в скулах. Сегодня придет ветеринар, скажет, будет ли у нас кошка-хромоножка, или это починимо.Кривульку уже прозвали недевичим именем Хич, что значит хромота и инаходь по английски, остальные пока под номерами, начала отсчета каждый раз произвольное. Все бодры, горласты, жрут с таким упорством и упоением, что когда многодетная мать встает промочить горло или по нужде, последних повисших на сосках едоков теряет уже на другом конце комнаты, где им уже совсем надоедает ехать лысыватыми ещё, розовыми пузиками по холодному паркету.

Сестра моя третьи сутки сидит возли их гнезда и следит, чтоб уехавшие на другой конец комнаты возвращались домой как можно скорее и чтоб непутевая мамаша недолго сидела на отпрысках, а то есть у нее такая дурная привычка, плюхнуться не поглядев и отсидеть кому-нить из писклей голову. Грядущий выходной посередь недели я видимо посвещу тому же.

Так это я собственно все к чему! Френды! не желаете ли халявного русского голубого котяшку непростой судьбы, предположительно непорочно зачатого и рожденного в Ночь Всех Святых? Мамаша их помешана на чистоте и сию благородную страсть передаст детям, за это не волнуйтесь. Чужим то людям неохота.

Мне хочется нынче, чтоб меня звали Ив Далтон
и чтоб после долгой болезни
меня вывозили
на инвалидном кресле
к самой кромке прибоя
в раннем марте
на безлюдный пляж
на юге франции.
А я щурилась бы от брызг
и ветра
и улыбалась несмело
и разглаживала слабой рукой плед на коленях

Катастрофы в личной жизни, точнее то, что они делают с моим нутром, кажутся мне сегодня ночью чем-то вроде столкновения с грузовиком на ночном шоссе. С бензовозом. Да, именно с бензовозом – потому что всегда – ожоги. Полагаю, это у всех глубоко индивидуально, у кого-то это танк, размазывающий в лепешку, у кого то так, велосипедист, а кто то и вовсе сам за рулем этого самого бензовоза и эти самые катастрофы ему – слепни, шмякающиеся о ветровое стекло.

Это всегда одинаково. Нарастающий грохот, удар, ослепляющая боль, затем темнота. А потом ты обнаруживаешь собственную душу, простите уж за столь пафосное слово, но я не знаю, как ещё этот орган обозвать, так вот её, на больничной койке в реанимации, облепленную датчиками и трубочками, без сознания. Первое время ты искусственно поддерживаешь в ней жизнь – алкоголем, антидепрессантами, лихорадочными увлечениями, бурной светской жизнью – и с тревогой поглядываешь на еле мерцающую ниточку кардиограммы.

Через неделю, или через месяц, она открывает наконец глаза и задыхается от боли. Сразу. Когда на ожогах начинает вырастать новая кожа, они болят сильнее всего. Ты очень много плачешь и пьешь в этот период, но это нормально – её перевели в отделение интенсивной терапии, лечат. Это самое трудное время, но уже понятно, что она выживет.

Потом ты начинаешь потихоньку вывозить её в больничный дворик в инвалидном кресле. Она жмурится от солнца и пытается слабо улыбаться. В это время все особенно остро и вкусно – запахи, звуки, ощущения. Потихоньку она учится снова ходить, сначала с чужой помощью, потом сама. Медленно и праздно бродит по улицам, прихрамывая, глазеет по сторонам, по новой вдыхает резкий осенний воздух, бледная и невзрачная после болезни. С новыми шрамами, но живая.

Порой мне кажется, что последнее время мои грузовики сменились сенокосилками, что ли. Что я теряю в них ухо, руку, ногу – невостанновимо. Доверие, открытость, способность увлекаться, восхищаться, забываться. И приобретаю взамен стальные протезы – сдержанность, граничащую с черствостью, жесткий самоконтроль и несгибаемое упрямство. Вообщем, как у Горчева «Пиноккио хотел стать настоящим мальчиком. А Буратино, наоборот, каждый день вбивал в себя один гвоздь, чтобы когда-нибудь стать Железным Дровосеком.» В итоге, есть такая опасность, что я стану с одной стороны, в некотором роде произведением искусства, на манер калеки Венеры Милосской из хирургической стали, а с другой, злобным Игошей-без-ручек-без-ножек из рассказа Одоевского, никому не способным принести радости.

И тут опять Горчев, куда без него. «И сентиментально-картонная русалка, без которой этот город вообще не имеет никакого смысла, выползла из-за спины. Она совершила кругосветное путешествие, прыгая из лужи в лужу. Господи, что же с тобой сделалось? Под какими грузовиками ты валялась? Да, я понимаю, что путь вокруг света
неблизкий, но почему же ты первым делом побросала именно то, что ты
побросала, и почему ты так гордишься тем, что от тебя осталось?»

Настоящий мальчик, сентиментально-картонная русалка ,Венера или Игоша, это посмотрим, но я твердо знаю одно – за рулем грузовика я постараюсь никогда не оказаться.

Господа, у меня к вам просьба-предложение. Моя коллега Анна только что вернулась с вступительного экзамена на психфак, на коем писала сочинение на заданную тему. И я остро ощутила, что многое отдала бы за эту самую заданную тему. Вернулось давно забытое желание писать, но про то, как я провела лето повествовать не хочется совсем. Посему - задайте мне тему, или просто вопрос, а? Буквально с молотка воспоминания и тексты по сходной цене, только спросите.

Я иногда вижу Чорта. Я рассказываю об этом, когда подсознательно ищу защиты, я заметила. Ну такой, как у Воденникова в стишке про "я не искал любви (я даже сил не тратил),но я искал - защиты и пощады,а находил - ещё - одно - объятье..." Я действительно находила их после этого рассказа - обьятья. Помню одну белую ночь, ливень за голыми, беззанавесочными окнами мансарды, мой горячечный пьяный шепот и девочку, гладившую меня по спине, а утром спросившую - "ну что, тебе не снился больше чорт?". Не снился,Катя, спасибо.

Первый раз я видела его в 4, я очень хорошо это помню. Меня кладут днем спать в бабушкиной комнате, там была большая кровать со светлой лаковой спинкой, мутное зеркало и тяжелые зеленые занавески, всегда плотно задернутые. Я никогда не умела спать днем, а потому просто лежу положенные часы и с ужасом смотрю на силуэт сидящего на подоконнике - человеческий вполне силуэт, только с рогами. Я боюсь шевельнуться, боюсь вздохнуть - а вдруг сидящий выглянет из-за занавески и я увижу его лицо? я знаю,что этого не вынесу. Кроме этого своего ужаса и зеленого марева светящихся солнечным за ними днем занавесок ничего не помню.

Мама рассказывает,что когда я начала жаловаться, что из-за бабушкиной занавески смотрит чорт, на семейном совете было решено нас крестить.Тайно. Ну так, полулегально, тогда это ещё не очень было можно. Нас с сестрицей крестили на Волковском в часовне, кажется. Сестрица, тогда щербатая, серьезная, с заклеенным пластырем одним стеклышком на больших очках, весь процесс педантично поправляла попа, утверждая, что она никакая не "раба божья Пелагея", а Полина, Полина Бобкова. Мой крестик темнее, чем её, на такой белой веревочке, ну, вы знаете.

На следующий день после дневного сна я заявила, что из-за шторы в бабушкиной комнате выглядывают инопланетяне. Так-то.

Потом он начал приходить ко мне уже взрослой. Маленькое, выглядевшее как кошка, не невыносимо тяжелое и ясно ощутимо "плохое" существо сидело на одеяле в ногах моей кровати и ухмылялось.А мне не двинуться, не шелохнуться, не сбросить. И так ночь за ночью. Вот про это то я и шептала горячо и путано, ища защиты теми белыми ночами.

Я подойду сегодня к тебе сзади, сидящему у стойки,и прошепчу в ухо - "Ко мне опять Чорт приходил". А ты обними меня пожалуйста и защити.

Боюсь что я долго ничего не напишу вам, крылатые господа присяжные. Нет, даже не так - надеюсь, что я долго, очень долго ничего не напишу вам. Потому что писать и говорить о счастье я не умею. Я даже переживать его пока не очень умею. Но буду стараться.

Зима вырядила землю в белый медецинский халат. Судя по чистоте халата и тому, что на него налипло, земля работает дежурным врачом на скорой. Сообственно, врачи это главный лейтмотив этого холодного этапа моей жизни. Врачи и запах Диор Одикт, которым приехавшая из Коста-Рики миссис Херли наполнила постепенно мою квартиру и всю мою жизнь. Один врач, ну это вы все и без меня знаете, про это и говорить глупо, хромает, в щетине, гад, но прекрасен. Другой никак не хочет меня любить, а прохладно целует в лоб,проходя мимо, когда я часами сижу на его подоконнике и кошкой завороженно пялюсь наружу, и возвращается к компьютеру. Третьего я обычно обнаруживаю на собственной кухне, приходя домой. Они там с Херли сидят и пекут пиццу, по бумажкам подпевают незамысловатой песенке "Soda shop", крутя её по десять раз за вечер, подглядывают за моими соседями, опасно перевешиваясь с балкона и красят шмотки в глубокий лиловый. Этот врач уже тоже напрочь пропах Диор Одиктом, но не ноет. Мы похожи на трех забытых в пустом пионерлагере детей, на потерянных мальчиков Питера Пена в эти вечера, мы веселы, инфантильны, одни друг другу семья и никто нам не запрещает в час ночи есть мороженное прямо из коробки, сидя с ногами на стиральной машине, и никто не велит перестать болтать в темноте и наконец спать.
Сейчас у меня действительно есть дом, в нем пахнет выпечкой и там люди,от которых мне тепло. Это счастье так же непрочно как нанешьняя зима - чуть что и тает, расползается из под ног. Херли 8-го уедет, последний сезон Доктора Хауса кончится, Диор Одикт выветрится,но, может быть, меня не забудут ещё раз поцеловать в лоб, проходя ...

Я всегда брезговала условностями, но в этом году мне действительно этого хочется.
С наступающим, крылатые господа присяжные! Счастья для всех и пусть никто не уйдет обиженым.

У меня на коленях лежит ноутбук, а сама я - на гостевом диванчике в коммунальной квартире на улице Достоевского. Напротив меня окно, штор нет, противоположный дом непривычно близко - совсем не так, как у меня на заливе - и там такое классическое окно, комната с оранжевым тряпичным абажуром, и девушка с ноутбуком у окна - ах, хоть щас на обложку романа с трепетным названием. За стеной - не той стеной, где свернувшись клубком, намерзнув за день болтания по городу, спит теплая Лёлька, а за другой, соседской, ритмичный скрип диванных пружин. Мне смешно, что я знаю эти пружины, и диван - он синий, а стены золотистые, и манеру хозяина комнаты под этот скрип смешно жмуриться.

А с нашей стороны эта стена, кстати, белейшей штукатурки и на ней, по корабельной доске идут два мной когда-то нарисованных, а лелькой раскрашенных лукавых радужных кота. Помню, мы набросали их и ушли в ночь - как давно это было, и на набережной Фонтанки услышали из подвального окна музыку, которой искали и свет, и зашли, и Юля Беломлинская спросила нас "Вы туалет ищете или бордель?", а потом мы сидели с ней и ещё какими-то персонажами до утра. Одного из них звали Тэд, а до получения грин-кард - Гена, он учил нас курить по-техасски. В Техасе, знаете ли, если на столе лежит пачка, то все берут и курят, а если ты вдруг надумаешь спросить интелегентно "А можно ли у вас сигаретку попросить?", то на тебя посмотрят с осуждением и за нормального пацана больше считать не будут. Другой персонаж был огромный байкер в цепях, Диля. Когда в бар ввалилась пара пьяных испанцев, он спокойно встал им на встречу и сказал на чистейшем русском:"Ай эм рашен сейлор энд ай дринк файф дэй". Испанцы поспешно ретировались. Бармены были настоящие, с коками и в нашейных платках. Один читал мне из Желязны, другой наливал на халяву. Место называлась Кэш-бар и его давно нет.

А на другой стене, меж больших, красивыми арками, окон - птица и радуга. Радугу рисовали как раз с соседом, под глинтвейн и медленные танцы. Окна на распашку,стоял май, сладкий асфальтовый жар, Боб Марли из колонок, лето впереди.
А сейчас впереди долгая зима, в коридоре люди из комнаты напротив,пьяно надрываясь, поют "Комунальная квартира, волчая нора", внутри у меня ментоловый холодок, покой и воля.

Она была всегда,сколько я себя помню. Её принесли в моей дурацкой розовой шапке с помпоном, когда мне стукнуло 4. В первое же лето сестрица неоднократно пыталась перебить ей то лапу, то хвост, не справляясь с тяжёлой дверью в сенях в нашем деревенском доме. Но обошлось. Она обьедала огурцы в парнике, за что получала от бабушки тапком по жопе. Когда в полтора года её делали операцию и отца попросили ассистировать, она плакала настоящими человеческими слезами, а мой двухметровый папа грохнулся в обморок. Она развязывала маме передник, подкравшись, когда считала, что пора завязывать с беготней на кухне. Как-то мы научили её заводить игрушечную овцу с моторчиком в заднице, дергая за веревочку - она делала это с удовольствием и весьма азартно, как чеку выдергивала. При виде рыжего или блондина она необьяснимо и неотменимо блевала, а потом смотрела смущенно и виновато, типа "ничего личного, чувак".Она была похожа на всех нас - в молодости такая же скептичная и вздорная, как я теперь,к старости - ласковая до сентиментальности, как мама сейчас. Последнее время она стала так слаба и худа,что не могла взобраться сама на диваны и кресла. По дому расставили стопки книг.Я почти 20 лет - пока не сьехала от родителей - спала с ней в обнимку, и мы за эти года слежались косточками в идеальный пазл. Последнии ночи я почти не спала, боясь ненароком поломать её ставшее таким хрупким тельце. Она вылизывала мне лицо, когда я плакала. Она одно из самых близких мне существ. Ей двадцать лет, семь месяцев и несколько дней, а по кошачьим меркам в 6 раз больше. Она умирает сейчас.

48 часов без алкоголя подошли к концу. Я делаю глоток - полусухое красное - и счетчик обнуляется. Простуда делает мой лоб горячим, а пальцы холодными. Я сижу как всегда, в угловом кресле в маленьком маргинальном баре в центре,пьяным, глупым, прирученным лисом, у края тропинки во ржи, по которой ушло уже столько Маленьких принцев. Туда, к своим розам, к чужим, не мне смеющимся звездам.

Я сижу и думаю, что если бы "этот жар по вечерам и утром вялость" это начало какой-нибудь загадочной и смертельной болезни. Вот было бы хорошо - иметь полное право позакрывать мои многочисленные хлопающие на ветру гештальты. Ну кто откажет умирающей женщине. Умирающему лису. Кто откажет в последнем вечере,когда у меня наконец-то получится смотреть прямо в глаза,а не прятаться за смехом и не отпивать ещё торопливо, поймав чужой взгляд.И говорить то, что так давно дрожит на губах. Мне будет не страшно, потому что все равно. Завтра меня не станет. Соблазн безответственности... И не нужно будет думать про то, как, если не, и ждать звонков,и обновлять снова и снова страницу, и следующее утро не будет заделом на будущее, а просто утром, холодным и светлым, пьяным и одиноким ноябрьским утром.

Но это просто простуда, негреющее пальто и питерские сквознячки, вот и все. И я прошу ещё стаканчик - красное полусухое, но если вы платите за выпивку, я бы не отказалась от текилы - и черкаю в блокноте. Сентябрь и октябрь прошли в летаргическом сне, я окуклилась и пропустила все листьешуршшание и все дожди, а теперь из меня царапается что-то, трудно и щёкотно, и почему-то алкоголь помогает прокладывать ему путь, унимает зуд в груди. Я немножко боюсь того, кто наконец выберется.

Я сижу и пытаюсь найти ещё местечко в своем сердце, ещё кусочек моей растерзанной плоти, для нового мальчика с чужой звезды. Но это все сложней и сложней. Похоже, скоро придется менять сказку на что-то более классическое, вроде Андресена. "Снежная королева". Моя ,естественно, заглавная роль. Правда, я рискую сменить роль быстрей и прозаичней. Если попрошу бармена повторить, меня переквалифицируют из Лисов в Пьяницы. А пьяниц тут и без меня хватает, как и королей, роз, барашков и баобабов. Принцев нет. Не больших, ни маленьких. Видимо, время для нового их десанта на нашу маленькую планетку на Садовой, 26/28 ещё не пришло. А может, может они всегда приходят в те самые 48 часов...

Каждое утро я смотрю, как вот тут http://www.openspace.ru/literature/projects/75/details/2334/ губы Линор произносят "узбечки - невьебенной - красоты - уздечки - расплетали - языком" и мне это кажется прекрасным. Совершенно прекрасным. Невыразимо. В тоже время, я не нахожу это ничуть сексуальным. Когда-то друг мой сказал мне, что любое милое его сердцу произведение искусства вызывает у него восторг с таким, эротическим оттенком. Я помниться, изумленно спросила : "И Брейгель?" "И Брейгель," - непреклонно ответил он. "И вот эта фотография у тебя в профайле?" "Ммм, тут так мост выгибается..." Я подивилась особенностям друговой психологии, решив, что это чисто гендерное, мужское мероприятие - чувственное вот такое восприятие мира, с желанием обладать. Но потом я заметила, что и миссис Хёрли крайнюю степень своего восторга выражает низко и плотоядно произносимой фразой "Ммм, я бы его трахнула", например, когда речь шла о Набокове. А у меня, видимо, синдром Прекрасной Дамы тут... Т.е. я могу боготворить, смотреть восхищенно на эту самую Даму на высокой башне, изнизу, из самого розового из розовых кустов, не желать ничего, даже взгляда... а потом в тех же кустах валять пастушек... Да...

На Левашовском я увидела ворону. У нее волочилось крыло и хвост был лишь условно обозначен парой перьев. Ворона ходила вдоль проезжей части, нерешительно спускала лапу с поребрика на асфальт, но ,испуганная очередной проносящеёся машиной, отскакивала и продолжала уныло бродить туда-сюда. То ли перейти хотела, да не знала про светофор, то ли решила покончить с таким тяжким и неприглядным существованием.
Одним из моих самых любимых мест в "Невыносимой легкости бытия" - в книжке, конечно, был момент, когда Тереза появляется на пороге, прижимая к груди завернутую в красную косынку ворону. И большой вороний клюв так печально торчит у терезиного лица (безусловно, в этом есть такой фрейдистский , эротический подтекст) - и у Томаш внутри все сжимается от нежности и чувства вины. Вот эта сцена, эта трогательная Тереза с беспомощной умирающей вороной казалась мне очень близкой , выражающей какую-то важную часть меня. И красная эта косынка...
Вообщем, по законам жанра мне следовало тут же взять эту ворону с собой в офис, дабы попытаться спасти. О, я бы выглядела душераздирающе трогательно, явившись на пороге шефова кабинета с завернутой в пиджак (который бы никогда не отстирался от птичьего дерьма) вороной, прижатой к груди. Зал в слезах и рукоплещет. НО дело в том, что я не верю в хэппи-енды.
Несчастная эта ворона бы страшно мучилась, когда бы я пусть со всей бережностью заворачивала в пиджак её и её вывернутое крыло. Она продолжила бы мучиться, когда бы мы построили ей в подвальной курилке - в приемной и нашем кабинете слишком много посетителей - домик из ящиков и остатков дачного стола. Весь день мы бы провели, разыскивая в сети адреса и телефоны звериных приютов, а когда бы отправились за вороной, дабы отвезти её в один из них, обнаружили бы, что она выбралась таки из своей импровизированной клетки, забилась за стеллаж, полный банок с засохшей краской, и сдохла.
Я считаю, ворона не достойна такой унизительной смерти. Я прохожу мимо, оставляю ворону с её воронье судьбой, растерянно бродящей вдоль трассы.

P.S. Я могла бы сделать из этого такую прекрасную метафору и рассказать о себе сейчас - вот так же растерянно бродящей по обочине и осторожно пробующей неверной лапой смерть, и опять бродящей, но зачем переводить такую хорошую настоящую ворону на такие глупости

Вместо того чтобы посмотреть на меня
Девочка в самолете
Повернула голову своей куклы

Свадьба бомжей в дворике на Разночинной. Невеста в настоящем, пенном, белейшем платье, с обычным её песьим тулупом поверх, с опухшим и счастливом лицом сидит на своей тележке. Вокруг толпятся гости, кто жених не разобрать, но все чин чином - шампанское и "горько", распугивающее заполошных голубей и альбатросов. Ярко желтый теннисный мячик между рельс на станции "Спортивная". Распятый на капоте хлебовоза игрушечный панда в крассном комбинезоне и мотоциклетных настоящих очках, с отчаянным и восторженным выражением на пыльной морде. Через несколько дней такой же волк, уже на грузовике мусорщика. Волк болтается очень выразительно и трагично, голова бессильно свесилась на плечо, в глазах всепрощение и мука. К Пасхе готовятся, видимо. Кирпичные, за несколько дней ставшие по домашнему уютными стены Нарышкина бастиона. Коньяк и воркование голубей над головой, во тьме казематов. Выйти в сиреневую теплую мглу последнего мартовского вечера, улыбаться ещё слабой от слез улыбкой, стучать каблуками по пустой ночной Петропавловке.

Он написал мне на днях: "Моя любовь к тебе такая же огромная,как этот слон". "О, знаю, это писала Цветаева Вере Завадской в Париж)"- отвеила я. "Это написала ты мне на новогодней открытке)"

Это было лето 2005 года. Я пришла работать в Буквоед. Я была в тот момент совершенно раздавлена гусеницами дёрденовского желания, меня просто не существовала. Я осталась без стаи, без веры в людей и, казалось, никого не подпущу к своему сердцу на расстояние выстрела. А тут этот мальчик.Фил. Я шпокала в канцелярском отделе резинки и тетрадки - ооо, вам не представить, магазин только открывался, это были чудовищные горы тетрадок, таких, зеленых, тоненьких, я до сих пор помню коды, и россыпи, залежи ластиков. И его, стажера, отрядили мне в помощь. Первый день в магазине. Мы трепались между делом, он был странным - слишком раскованым для своих 18-ти, слишком открытым. Дня через два я врубилась, в чем дело. У него был роман с косоватым, как Гумилев,мальчиком из детского отдела. С ним стало окончательно просто и весело.

Нет, он совсем не был красивым, Фил, - еврейский полноватый мальчик с быстро отрастающей щетиной, с широким курносым носом, с лягушачьим ртом. От него, казалось, всегда чуть-чуть пахло свежей кровью. Но покупательницам он нравился - прирожденный шоу-мен, он каждую старушку встречал с сияющей улыбкой и громогласным приветствием конферансье.

Да и хорошим он особо не был - была в нем такая червоточинка, которую оставляют в слабых людях страшная бедность - а жил один с мамой - присутствие тайной постыдной любви и жажда славы.

Тем не менее мы быстро и бурно сдружились. Писали стишки, стравили сценки, пока не видел старший продавец, сплетничали, а по вечерам вместе ходили домой сквозь желтый свет фонарей на Непокоренных. Бродили во тьме по рельсам, пялились в ночное небо, лежа на перроне Пискаревки, кидались камешками в проезжающие товарняки. Заходили в бутики и с хохотом мерили дорогущие шмотки. Его бойфренд торопливо уволился - это было похоже на бегство. Филькино сердце было разбито.

В итоге, как-то быстро, наши отношения стали, как я сейчас понимаю, странноватыми. Мы часто обнимались между стеллажами. Замирали, тесно прижавшись, как две ящерицы под лампой дневного света. Я помню вечер,когда мы сидел на полу между полок с путеводителями, спина с спине, тогда казалось, вся вселенная течет через наши затылки. Устраивали "плэйбоевские фотосессии" - я сижу на прилавке, обнимая Фила бедрами и руками, мы корчим томные рожи в витрину и ржем. Как-то я отправлялась в Сочи, прилетела прощаться уже отпускная, в короткой легкомысленной юбке. Мы обнялись напоследок в отделе детских энциклопедий, Фил шептал мне в шею - "не уезжай", я ответила - "Ну что ты, я вернусь и мы ещё больше друг другу обрадуемся". "Куда уж больше", смущенно и глумливо ответил Фил. Действительно, через его джинсы чувствовалось, что больше то вообщем некуда.

Нет, мы совсем были не влюблены в друг друга, мы любили и хотели других, третих. Но до тех нам было не дотянуться. И получалось как-то,что наши тела хотели друг друга, но так отстороненно, так бесстрастно. Свидетели утверждают, что вокруг нас искрил воздух и что все ждали,когда же мы начнем сношаться на складе, в подсобке и за кассой. А мы даже не разу не поцеловались.

А потом пришел новый эксперт - высокий смуглый мальчик с волосами, в которые, по выражению Великолепной Мадам Беладонны, "так и хотелось запустить руки". Он был очень уверен в себе, этот Макс, очень -очень много знал про книжки и волнующе про них вещал. И ещё глаза. Странные,слишком широко посаженные. В магазине началось соревнование. Мы с Машкой Давыводой считали баллы,как сестры Золушки и заранее договаривались по-сестрински простить победительницу. Ах да, ещё у него были руки. Необычные, с длинными чуть паучьими, нескладными пальцами, приплюснутыми у ногтя. Где-то я читала, что природа, ленясь, кроит члены и пальцы по одной мерке. Меня завораживали эти руки.

Я видела, как темнеют глаза Макса, когда Фил обнимал меня у кассы. Я стала делать шаг за шагом назад. Я никогда не была с ним так нежна, как в эту осень. Я предавала, ласково и льстиво предавала его. Мне было поспокойнее при мысли, что Фил и сам из тех,кто легко предает. К зиме, когда была написана эта открытка, мне уже он был просто неприятен.

и огонек компьютерной колонки в углу уже третью ночь сводит тебя с ума своим немигающим зеленым взглядом. И любое успокоительное перестает действовать на третью неделю, хотя ты принимаешь их регулярно,упаковка всегда возле монитора,запиваешь капсулу остывшим кофе. и опять спать рывками, вскакивая, хватая ртом воздух,вставая попить десятки раз за ночь. после твоих снов из комнаты нужно изгонять бесов. а ночи теперь такие длинные, и когда ты просыпаешься в очередной раз, за окном слышен долгий зверинный крик - значит, у Безумной Насти тоже плохая ночь, и тоже уже которая кряду. бывают ещё другие сны. после них ты плачешь. там кто-то знакомый и родной баюкает тебя, бережет твой сон во сне, не дает проснуться, не отпускает. "It is not about sex, it is about trust."(с) Ты предпочитаешь сны, после которых нужно приглашать экзорциста.

"А птицы ходили вокруг нас и залетали нам в самое сердце." Читайте Львовского.

На днях после театра имела в метро сцену в духе итальянского квартала.Жендос орал что грядет совок и надо срочно заделать ребенка и валить в Канаду, где можно спокойно курить траву и кататься на маунтинбайке и где он будет работать почтальоном,т.е. кататься на маунтинбайке за деньги, а лелька орала что она уедет в Новую Зеландию чтоб заниматься там спортом и творчеством и ей не нужен ребенок от почтальона на маунтинбайке , а я орала чтоб не орали.

Кошка ни с того ни с сего начинает жадно, с рычанием и чавканьем пожирать хурму. Скоро от хурмы язык у кошки отнимается и куски начинают вываливаться изо рта, кошка очень сильно недоумевает, но продолжает жрать хурму.

У хурмы обнаружилось одно совершенно волшебное свойство - под косточкой у нее такое шелково-гладкое дивное место,к оторое очень волнительно трогать языком. Сублимирую.

Сводя вместе кошек и сублимацию.
noshpa2007 (04:29 PM) :
Представляешь, лежу вчера с кошкой, ну гладимся немножко на сон грядущий, я нежно чмокаю кошку в ухо, шепчу: "Не двигайся, я сейчас,"- и вскакиваю попить водички. Стою на кухне со стаканом и понимаю, что все это, в порядке балетных сцен, уже было... Не с кошкой, конечно.
bgmt (04:30 PM) :
А тут кошка и говорит человеческим голосом: "Солнце, принеси, пожалуйста, пепельницу"

А ещё, ещё мне Катаева с Коляшкой привезли из Венеции ангела.Зовут Бениньо,он зимний и улыбается в шарф. Таскаю его везде с собой, правда, получается что по такой погоде он одет как дурак.

Ожидание в пустой маршрутке на кольце. Подходят двое детй лет 9. Девочка забирается в машину и усаживается, мальчик остается снаружи.Они долго строят друг другу рожи, соприкасаются ладошками через стекло, как заключенный и посетитель в кино, смеются. Потом мальчки отходит, жирно рисует на заднем стекле машины слово "Сука", тычет пальцем в направлении девочки и убегает.
Вот они, наши игры с вооброжаемыми друзьями. Что я завтра прочту на стекле, Господи?